главная / художники / аксельрод меир моисеевич

Аксельрод Меир Моисеевич

Итоги двадцатилетней деятельности Аксельрода достаточно внушительны в портрете, пейзаже, в жанровой картине, в иллюстрировании классиков литературы и в постановках для еврейских театров. Его дарование настолько значительно и имеет столь определенные очертания, что можно говорить о нем как о художнике не только зрелом, но выдающимся и своеобразном.

Меир Моисеевич Аксельрод родился в белорусском городке Молодечно в 1902 г. Выселение евреев из прифронтовой полосы царским правительством перебросило его семью в Тамбов. Четырнадцатилетним юношей он начал там брать уроки рисования, учиться живописи и продолжал эти занятия в красноармейской студии в Смоленске, состоя на военной службе. В Минске он впервые выставил в 1921 году свои зарисовки еврейских кварталов, кладбищ и пр. После демобилизации он поступил в Московский Художественный институт, где окончил графический факультет. Его учителем был Владимир Фаворский - замечательный мастер гравюры по дереву и фреске, ученый теоретик искусства. Аксельрод обязан Фаворскому основательными познаниями и хорошо развитым вкусом. Но он не испытал, подобно многим, прямого влияния этого художника-рационалиста. Для этого Аксельрод слишком эмоционален, его с самого начала влекло к живописи, а не к более отвлеченной графике.

Еще будучи студентом Аксельрод стремился к тому серьезному изучению и отображению еврейской народной среды, которое и стало его основным призванием во все последующие годы.

Всего больше его занимало явление, имевшее в России известную историческую давность, но в советский период принявшее широкие размеры и новые очертания - еврейское земледелие. Здесь для него, как и для других художников (Горшмана, Зевина, Розенблюма и др.) открылась увлекательная возможность запечатлеть евреев, преодолевших вековой вынужденный разрыв с живой природой и плодоносной землей, людей, оздоровленных, созидателей нового строя жизни. Аксельрод объездил Крым, Белоруссию, Украину, побывал в Биробиджане. Он зарисовал характерные типы тружеников земли, их быт, окружающий пейзаж. И за десятилетие (1925-1936 гг. ) собрал обширный материал - сотни гуашей, рисунков, акварелей на эту тему.

Если умело отобрать среди этой огромной груды несколько десятков работ, то можно составить нечто вроде связанного повествования о судьбах пионеров еврейского земледелия. Скажу заранее: Аксельрод беспристрастен, не заражен предвзятым фальшивым оптимизмом. Он рисовал то, что видел и пережил, и отметил трудности и лишения, иногда небольшие, но иногда и превышающие обычную человеческую выносливость.
Вот несколько акварелей, посвященные первой фазе переселения в Северный Крым. Голая бескрайняя степь под палящим солнцем, кучка евреев у только что отпряженных телег - дети, отцы семейств, старики, женщины. Затем у примитивного шатра группы людей. Через несколько лет Аксельрод снова в тех же местах. Чистенькие домики, куда ни глянешь, возделанные поля, колхозные здания, силосные башни - картины уже устоявшейся колхозной жизни: дети резвятся в поле, труженики отдыхают в полдень на жатве, тут же в поле - собрания бригад, выступления артистов; колхозная олимпиада, сбор урожая, красные обозы, везущие хлеб государству, громадные птицефермы. Множество акварельных и карандашных портретов. В них большое разнообразие возрастов, характеров, людских судеб. В этом разнообразии звучит почти неизменная нота душевного здоровья, уверенности в себе и своем будущем. Нет той трафаретной, стопроцентной жизнерадостности с обязательной широкой улыбкой, которая одно время внедрилась в изображение советских пахарей. Аксельрод более наблюдателен и менее предвзят и вовсе не изображает выдуманные слащавые идиллии. Мы видим у него людей тяжелого труда, людей деловитых, но в его евреях – колхозниках в простой одежде с огрубелой внешностью ощущается работа мысли, осмысливание жизни, иногда душевная тонкость. Еврейская психика не есть для Аксельрода неизведанная область или повод для красивых фантазий. Она ему близка и понятна в различных преломлениях. В этом могли убедиться и его позднейшие портретные гуаши, изображающие уже не людей земли, но искусства. В его серии портретов еврейских писателей – Пинчевского, Гершензона, Рубиной, Ионосовича и др., но особенно, Геллера – особенно четко выражен лейтмотив духовной напряженности, сконцентрированных динамических сил. Этот мотив не заглушает индивидуальных черт, это портреты глубоко личные, иногда даже кажущиеся односторонне охарактеризованными, даже несколько ироническими. Но все же этот мотив доходит до пламенного творческого горения, как в акварели “Писательница за работой” и др. Аксельрод, однако, подметил и ту сторону писательской профессии, которая заставила Флобера, Ренана, Пруста говорить о ней как о тяжелом, иногда непосильном труде. Ироническая раздвоенность образа – не есть ли это одна из специфических черт еврейского мышления и художественного творчества? Эта черта характеризует и нашу объективность и одновременно остроту нашего восприятия. Не чужда, однако, Аксельроду и идиллия. В его прелестных семейных сценах, неприхотливых по сюжету: семья за столом, мать с девочкой в постели за чтением, бедно обставленные интерьеры при тусклом свете лампочки, с женщинами на чьих лицах – следы испытаний и несколько грустная нежность и уютная теплота.

Не только интерес к диковинным обликам восточных людей ощущается в его изображениях казахов, уйгуров, киргизских детей, сделанных во время войны в Алма-Ате. В этих гармонично наивных изображениях обитателей степи сквозит все та же лирическая задушевность. Ею отмечены и сценки и типы, подсмотренные в госпиталях во время войны. Мотивы страдания, заботливого ухода за тяжело раненными и тут же нежданное веселье, вспыхивающее на этих энергичных, смелых и суровых лицах русских силачей, когда зазвучит родная песнь под гармонику. Портрет для Аксельрода есть в такой же мере решение пластической и живописной проблемы, как и психологической проблемы. Или точнее говоря, живописно-пластическое содержание портрета должно определяться его психологическим содержанием. Быть может при всей красоте его цветовых созвучий – то ярко определенных, то гармонично смягченных – лишь иногда эти созвучия выражают избранный им психологический лейтмотив. В других же случаях они лишь ощущаются, не мешая его выявлению, дополняют его и еще не до полной убедительности доведено намерение художника. Но в пользовании светом видна целеустремленная характеристика портретируемого лица (и это даже есть отличительная черта работ Аксельрода). Иногда резко сосредоточенные, широко и четко взятые световые пятна акцентируют резкие черты лица, определеннее раскрывают его характер (портрет Геллера, и др.). Иногда – в нежных образах девушек, детей, рассеянный мягкий свет, понятый по-импрессионистски, ослабляя грани и контуры, лаская черты модели, этот свет придает портрету обаятельную неопределенность, уподобляет его заманчивой мечте.

Живописное искусство Аксельрода зиждется на обобщениях и его цель – создавать впечатляющий образ лаконичными средствами, избегая многословия, не договаривая частностей, Аксельрод, как бы стимулирует воображение зрителя. Сами обобщения цвета, линии, формы должны дать зрителю более ясное понятие о сути изображаемого явления.

Аксельрод в более ранних работах (в пейзажах и портретах) добивался сопоставления больших масс, широты рисунка, монументального звучания формы, и человек в его изображениях приобретал черты некоего изваяния. Сейчас его работы мягче, жизненнее, богаче оттенками и былая неприязнь к частностям и точности изображения, если не исчезла, то ослабела. Творческий метод Аксельрода, прежде исходивший от Сезанна, теперь стал шире и разностороннее, определяясь в большей мере живыми впечатлениями.

Поэтому-то его серии гуашей, написанных во время войны в Средней Азии – лучшее сто им сделано в пейзаже. Здесь сосредоточены качества, превращающие изображаемый кусок природы, городской вид в законченную и впечатляющую пейзаж картину. В этих изображениях среднеазиатских городов есть и верная наблюдательность состояний природы, раскрытие особенностей местного колорита, очень четкое понимание пространства. В них есть композиционная законченность: так удачно претворяет Аксельрод эти мотивы восточных улиц, то окаймленных глухими стенами, украшенных огромными тополями, так умело интерпретирует древние здания, сохраняя всю красоту их пропорций, так хорошо оживляет эти пепельно-золотистые стены и землю фигурами в ярких восточных костюмах. В них вполне сохранена острота и сила впечатлений, но не одних приятных впечатлений южного солнца, звучных красок, прозрачного воздуха – Аксельрод почти единственный или один из немногих – великолепно передал в листах, написанных в небольшом городе Яны Курган душность пыльной атмосферы, ее тяжесть вечером после дневного зноя. Он подчеркнул убогость нищенских домиков из глины, маленьких осликов, оседланных как бы непомерно большими всадниками. Они созвучны, эти пейзажи Аксельрода тем песням, что слышишь в Средней Азии, то грустно томительные у узбеков, то задорно радостные у киргизов.

Восточная природа и города волновали Аксельрода, не так как обычно волнует экзотика. По признанию Аксельрода, он напротив ощутил в них нечто полузабытое, но все же запомнившееся, отдаленное веками изгнаний и странствий, но оставшееся близким, какое-то напоминание о древней родине.
Иллюстрации Аксельрода сами по себе хороши, но кажутся особенно значительными по сравнению с его портретами и пейзажами. Да и хороши, в сущности, не его иллюстрации, например, к “Жакерии” Мериме, где не ощущаешь готическую Францию, но к еврейским писателям. Там, где сказались детские впечатления местечка, с его нелепо-уютными домиками и местечковых людей.

Аксельрод вникает в дух подлинника, и этим обусловлена удача его иллюстраций. Так листы к Шолом-Алейхему и Ю.Л.Перецу или к остроэкспрессивной “Ярмарке” Бориса Ямпольского с ее гротескными дореволюционными типами несравненно лучше ему удавались, чем трогательно надрывная, но скучноватая “Миреле” Д.Бергельсона. Во всяком случае, сила воображения столь же характерна для Аксельрода, типично еврейского художника, как и сила впечатлений от натуры. Об этом свидетельствует вся работа Аксельрода в еврейских театрах, начавшаяся в тридцатых годах. Для постановок Аксельрода характерно смелое соединение прозаических деталей провинциального быта с фантастической условностью целого. Эти черты обнаруживаются, как в его первых постановках (“Менахем Мендель” – Шолом-Алейхема, “Хлопчик” - Даниеля и др.), так и в тех, что были сделаны в Средней Азии во время войны: “Их леб” Пинчевского и “Заколдованный портной”. В постановках Аксельрода заметно отличное знание еврейского быта, иногда остроумное планирование сценической площадки, помогающее свободному развитию действия и некоторые находки в технике оформления. Нельзя считать, чтобы Аксельрод особенно обогатил уже сложившиеся до него в еврейском театре условные традиции сценического оформления. Но и в этой области, как и во всем, что он делал, ясно выступает не только его личное мироощущение, но и национальное восприятие жизни, национальное понимание задач искусства.

Аксельрод относится к числу тех немногих художников-евреев, у которых национальное начало сказалось не только в интересе к советской тематике, но и выборе сюжетов, приемов исполнения, в цвете и композиции, словом в самом его творческом стиле, Для таких советских художников евреев (к ним кроме Аксельрода я причислил бы Р.Фалька, А.Тышлера, А.Лабаса, С.Юдовина) характерны, как напряженная интеллектуальность, так и острота чувства, выливающаяся в новизне и смелости приемов. Интеллектуализм не переходит у них в сухость рационалистических умствований, но и эмоциональность не приводит к расплывчатости.

При взгляде на произведения Аксельрода чувствуешь: да, так может воспринимать и интерпретировать природу, человека, его общественный и семейный быт, именно еврейское мышление и еврейское чувство. И это, хотя и не только это, придает особую ценность творчеству Аксельрода. как неоспоримому явлению национальной культуры.
1944 г.

В данном разделе нет картин.